a_dworkin_ru (a_dworkin_ru) wrote,
a_dworkin_ru
a_dworkin_ru

Женщины правого крыла — Глава 5. Грядущий гиноцид

Перевод части главы (стр. 167-188) "The Coming Gynocide" из книги "Right-wing Women: The Politics of Domesticated Women"
Сердечно благодарю caballo_marino за редакторскую правку.




И в то же время есть одиночество, которое каждый из нас всегда носит внутри, недосягаемее обледенелых горных вершин, глубже полуночного моря — одиночество своего «я». Та внутренняя часть, что мы зовем собою, недоступная ни взгляду, ни руке человека или ангела. Хранимая тщательнее, чем пещеры гнома, святилище оракула, или потаенная комната элевсинских мистерий, входить в которую дозволено лишь самому божеству: такова внутренняя жизнь человека. Кто, спрашиваю я, возьмет — осмелится взять — на себя права, обязанности, ответственность другой человеческой души?

— Речь Элизабет Кэйди Стэнтон, 18 января 1892 г


На свете нет того, что зовется любовью. Женщины — желтолицые. Женщины — враги. Отродье вроде коммунистов, узкоглазых и хиппья. Мы маршируем на тренировку по рукопашному бою. Блинтон улыбается, дразнит нас и горланит детский стишок: «Выжить хочешь – не робей, будь сильней, быстрей и злей». Мы повторяем распев: “силь-ней, быс-трей и-злей”. Мы все рифмуем.

— Тим О’Брайен «Если я умру на поле боя»


Социальный контроль и сексуальное использование женщин производится в рамках двух парадигм: модели публичного дома и модели фермерского хозяйства.

Первая относится к проституции в узком значении слова: женщины, собранные вместе для сексуального использования; женщины с однозначно нерепродуктивной — почти антирепродуктивной — функцией; сексуальные животные в разгар течки или, по крайней мере, имитирующие желание: они выставляют себя с целью привлечь самца, они расхаживают или позируют с целью привлечь самца. Фермерская модель описывает материнство: мужчины как класс оплодотворяют женщин и собирают с них урожай; назначение этих женщин — приносить плоды, подобно садовым деревьям; их роль варьируется от высоко ценимых коров до паршивых собачонок, от породистых кобыл до изможденных вьючных животных.

Эти два антипода женского удела различны и противоположны друг другу только в теории и на поверхностный взгляд. Нелишним будет отметить, что различными и противоположными их объявили мужчины. Эта ложь повторяется так часто, что откладывается в сознании, и в конце концов становится легче бездумно повторять заученную сказку, чем разглядеть стоящую за ней реальность. Однако она может показаться точным описанием ситуации только если смотреть на нее мужскими глазами — то есть принять мужские определения как действий, так и женщин, задействованных в этих моделях. В жизни женщин (а стало быть, с женской точки зрения) эти состояния сосуществуют и пересекаются, подкрепляя действенность друг друга. Любая женщина может быть проституткой и матерью, проституткой и женой (потенциальной матерью), сначала одной, затем другой в произвольном порядке; любая женщина может жить во власти обеих моделей потребления. Если говорить о статистических тенденциях, то большинство женщин становится матерями, меньшая часть — проститутками.

Вообще же, религиозные и романтические эвфемизмы успешно помогают скрывать от женщин тот факт, что фермерская модель имеет самое непосредственное и личное к ним отношение. Наши современницы не склонны думать о себе как о коровах или о земле, которую засевает мужчина; однако в действительности в семье под главенством мужчины обе эти выразительные традиционные метафоры получают материальное воплощение; в основу законов положены все те же образы и представления о предназначении женщин; и реальная история женщин вращалась вокруг фактического использования их как коров или как земли.

То, как с женщинами обращаются, как их оценивают и используют, имеет на удивление мало общего с тем, как сами они воспринимают себя. Согласно легенде, вампиры не могут увидеть собственного отражения, однако в этом случае именно жертвы вампиров теряют способность видеть себя: ведь то, что взглянуло бы на них из зеркала — корова, земля, матка, пахота, посев, сбор урожая, выпас, потеря надоев — убило бы всякие иллюзии собственной индивидуальности, в которых большинство из нас черпает силы жить дальше. Законы, превратившие женщину в движимое имущество, берут начало в этой параллели между женщиной и коровой, которую мужчины на протяжении тысячелетий находили точной и уместной; мизогинное оскорбление, нужно думать, виделось им нейтральным наблюдением, приправленным минутно накатившей злобой: она телка. Представление о том, что мужчина сеет, а женщину засевают, уходит в далекую античность, и в наши дни Маркузе стал одним из многих, кто дал новую жизнь старой идее о том, что женщина — это земля. Фермерская модель как таковая не обсуждается даже в феминистских кругах: она слишком ясно демонстрирует обезличенность, приниженность и безнадежность положения женщин, живущих во власти мужчин.

Модель публичного дома знакома нам лучше отчасти потому, что участь проституток так часто приводится в назидание всем остальным — как предостережение, угроза, неотвратимая погибель и проклятие, жестокое наказание для непутевых девиц; наказание женщинам, предающимся сексуальным утехам, не освященным узами брака и не в целях продолжения рода; наказание за ослушание, или бунтарство, или сексуальную скороспелость; наказание, назначенное женскому телу, не прошедшему очистительных обрядов.

В модели публичного дома женщина существует исключительно для секса и без какой бы то ни было привязки к производству потомства. Она, скорее всего, все равно будет рожать, однако ей при этом никто и ничего не должен: ни отец, ни государство, ни сутенер, ни клиент, вообще никто. Некоторые женщины левых убеждений вслед за мужчинами-леваками считают, что это огромный шаг для женской половины человечества: что отделение секса от воспроизводства освобождает женщин от домашних уз и домашнего рабства, от тоталитарной по своей природе привязки секса к воспроизводству. Они не отдают себе отчета, что секс в модели публичного дома отделяется от воспроизводства с тем, чтобы его продавать, чтобы продуктом стал секс (а не дети), чтобы создать тоталитарную по своей природе привязку секса к деньгам, получающую самое наглядное выражение в торговле женщинами как секс-товаром. И даже те, кто видит в проституции социальное зло или грех, считают функционирующих в рамках этой модели женщин сексуально освобожденными. Сексуальная свобода — это такое положение, когда женщины делают то, что мужчины находят сексуальным; чем чаще женщины делают то, чего хотят от них мужчины, тем шире их сексуальная свобода.

В какие бы условия ни были поставлены женщины, проституция не понимается как явление, противоположное свободе по своей природе. Иногда проститутка изображается и экономически освобожденной: когда она торгует собой, через ее руки проходят деньги, и это бóльшие суммы, чем те, которыми может похвастаться домохозяйка или секретарша в любой случайно взятый день.

Модель публичного дома показала себя чрезвычайно эффективной в таком сокрытии женского положения, поскольку женщины в ней целиком и полностью взаимозаменяемы: их воспринимают как функцию, и в этой функции они идентичны; и даже среди самих проституток, поменяйся любая из них местами с товаркой, она не приметила бы разницы. Все, что происходит в борделе, остается невидимым; этого и не должно быть видно, это реальность, которую не нужно признавать или помнить, с которой не нужно считаться. Проституированные женщины живут за рамками истории, и то, что с ними происходит, происходит за закрытыми дверями, в месте, устроенном специально для того, чтобы контролировать «таких» женщин. Они существуют для мужчин и по мужским правилам. Согласно этим правилам, все, что бы те ни вытворяли с проститутками, наилучшим образом отвечает природе и роду занятий последних — и то, и другое нашло точное выражение в месте, где они находятся. Обезличенность работы в публичном доме тесно соотносится с обезличенностью их сексуальной функции. Мужчины романтизируют как это место, так и функцию для себя, в своих глазах, в своих интересах, мужчины среди мужчин; но даже они не так глупы, чтобы пытаться убедить саму проститутку в том, что проституция — романтическое занятие.

В модели публичного дома женщинам предъявляется чисто сексуальный стандарт поведения и ответственности: они продают свое тело для секса, не для производства потомства. Они делают то, чего хотят от них мужчины, в обмен на деньги, которые обычно передаются другому мужчине. Женщины в этой модели определены исключительно относительно пола и секса и неизменно без какого бы то ни было учета их личности, индивидуальности или человеческого потенциала; их используют без связи с чем-то помимо их половых отверстий, полового класса и сексуальных сцен.

В модели публичного дома несколько женщин принадлежат одному мужчине или в некоторых случаях работают под наблюдением старшей женщины, которая, в свою очередь, подотчетна богатому мужчине или группе мужчин. Обязанность этих женщин — принести мужчине или заведению определенную сумму денег сексуальным обслуживанием определенного количества клиентов. Они продают части тела — вагину, анус, рот; а также сексуальные акты — то, что говорят и делают. И в процессе несения этих служебных обязанностей на них изливается огромное количество мужской агрессии, враждебности и презрения, которые им приходится терпеть или учиться воспринимать как данность.

В общении с проститутками — во время сношения или любого другого сексуального сценария — мужчины не считают нужным скрывать свое истинное отношение к женщинам как классу. Они не видят смысла церемониться, ведь женщина в борделе как раз для того, чтобы быть женщиной, и только, — существом низшим, подчиненным мужчине, используемым. Она там потому, что он хочет женщину — кого-то из этой породы, кого-то, являющего собой сексуальную функцию, не человека, «это», п…ду; она оказалась в борделе именно по этой причине, а не из-за каких-то присущих ей человеческих качеств. Ее функция ограничена, узко специализирована, привязана к полу, агрессивно и органически дегуманизирующа.

Критически важно не недооценивать, насколько искренне модель публичного дома или проституция принимается в нашей социальной структуре за нормальное положение вещей; этот способ распоряжения женскими телами расценивается как неизбежная данность на том простом основании, что речь идет о женщинах. Каким бы злом ни представляли проституцию, какими бы праведными или религиозными ни изображали мужчин, модель публичного дома не просто выживает — она процветает. Какими бы маргинальными ни выставляли этих женщин, они образуют ядро сексуальной индустрии, а ее ни по каким меркам нельзя назвать маргинальной.

Модель публичного дома процветает, потому что мужчины признают ее саму и все образующие ее элементы подобающим обращением с сексуальными женщинами: с женщинами, предназначенными для секса (в мужском понимании слова «секс»), с женщинами, которых трахает множество мужчин, с женщинами, которых трахают за рамками традиционной опеки мужа или отца. Жизнеспособность борделя как общественного института и проституции как практики объясняется их эффективностью в деле регулирования сексуального потребления женщин и торговли сексуально эксплуатируемыми. Задумайтесь над значением этого факта. Публичный дом чаще всего работает по принципам, превращающим его в подобие тюрьмы — женщины не могут свободно покидать его пределы. Там их выставляют напоказ, используют, с ними обращаются как с сексуальными игрушками или сексуальными животными, запертыми в стойле. Публичный дом, как правило, работает под негласной или открытой протекцией полиции и политиков; их посещают как богатые и могущественные, так и обездоленные. Мужчинам нравится иметь места, где женщин удерживают для их удовольствия — согнанных вместе, запертых, заточенных. Публичный дом предлагает мужчине изобилие женских тел, дает почувствовать себя богачом, ведь именно для него все эти женщины собраны здесь, он властен выбрать любую, и воля его будет исполнена той, на кого падет его выбор.

Проституирование — то, как женщин используют в модели публичного дома; именно ради этого женщин собирают и запирают в одном месте. Уличная проституция всего лишь раздвигает пределы борделя — из стен здания на холод и дождь. На сутенера, как правило, работает несколько проституток, и, обслуживают ли они клиентов на дому или нет, часть из них или все они обычно живут под одной крышей. Это разновидность публичного дома, своеобразный публичный гарем. Модель публичного дома может быть попросту навязана жилому району, который быстро превращается в гетто для проституток. В некоторых городах, пользующихся славой социально прогрессивных, женщин выставляют в витринах, где они позируют для привлечения потенциальных покупателей — по общепринятому мнению, это гуманный и цивилизованный способ ведения данной профессиональной деятельности. Бордель там считается тепленьким местом, удачным карьерным выбором для девушек.

Именно это восприятие модели публичного дома как надлежащего обращения с некоторыми женщинами, «этими» женщинами, сексуальными женщинами, проституированными женщинами, падшими женщинами, публичными женщинами, любыми женщинами имеет неумолимое и неизменное социальное значение для всего женского пола. Как только женщина становится проституткой, ее можно запереть в доме, куда мужчины будут приходить в поисках таких, как она, и использовать ее, потому что она женщина. И хотя принуждение к проституции считается делом предосудительным (при том что женщин и девочек проституируют, как правило, насильно), став проституткой — каким бы то ни было путем, — она существует только для секса, публичный дом становится ее законной обителью, и то, что с нею делают, тоже как нельзя лучше подходит для нее. Место женщины в борделе, и с этим согласны верующий и атеист, полицейский и преступник, потребитель и воздерживающийся.

Женщин, работающих на сутенера, часто называют его «конюшней», но эта метафора неудачна: с лошадьми лучше обходятся, их больше ценят. С проститутками обращаются как с женщинами — этому нет аналогий. И если для мужчин подобные условия жизни почитались бы несомненным ущемлением их человеческой свободы, то для женщин они воспринимаются совершенно естественными и подходящими на том основании, что это женщины. Об этих женщинах никто не горюет; никто не считает, что в процессе исполнения этой сексуальной функции их жизни, их человеческий потенциал были растрачены впустую. Женщин-отбросов от людей-пустоцветов отделяет целая пропасть.

В Соединенных Штатах существуют сотни тысяч таких женщин, в масштабах планеты их миллионы и миллионы. Модель публичного дома удерживает их в заключении в целях сексуального обслуживания мужчин, и сами мужчины, как религиозные, так и сексуально освобожденные, считают это нормальным положением вещей, пикантно эротическим образом жизни для женщин. Этими женщинами распоряжаются, как вещами, их используют в соответствии с тем, что, по мнению мужчин, они из себя представляют, используют так, как того требует их пол, их определенная классом природа и их функция — сексуальная работа, для выполнения которой должен быть отведен какой-то процент женского полового класса. Такое потребление мыслится не просто неизбежным и допустимым, но также таким, которое существовало и будет существовать всегда.

Аргументы в защиту публичного дома имеют давнюю традицию. Уильям Актон в своем исследовании проституции, опубликованном в 1857 году, высказал то, что нынче принято считать практичной и разумной позицией по этому вопросу:

Мне кажется бессмысленным закрывать глаза на тот факт, что проституция будет существовать всегда. Как бы мы ни сожалели о ней, нельзя не признать, что женщина, если она к тому расположена, может зарабатывать деньги собственным телом, и что государство не вправе чинить ей в том препятствия. Однако, как мне кажется, оно имеет право настаивать на том, чтобы она, продавая себя, не становилась посредницей переноса болезней и что, избравши ремесло, представляющее опасность для нее самой и других, она должна быть облечена обязанностью проходить регулярные осмотры в своих собственных интересах и интересах общества.


Государство создает условия, в которых женщину проституируют, систематическим игнорированием насилия над нею санкционирует принуждение ее к проституции, создает экономическую ситуацию, в которой она оказывается вынуждена торговать собой, цементирует социальное положение, в котором ее половые органы становятся товаром на рынке, после чего заявляется, что проституция существует потому, что того хочет женщина, и что вопрос, которым нам следует задаться, — имеет ли государство право вмешиваться в это выражение ее свободной воли. Причиной неискоренимости проституции — почему она будет существовать всегда — называется желание женщин ею заниматься, которое тоже будет существовать всегда. Проще говоря, это означает, что мужчины признают условия, создающие проституцию, приемлемыми, неизменными и нормальными, потому что проституция видится им нормальным использованием женщин, полностью соответствующим тому, что те из себя представляют. Проблема возникает только тогда, когда женщина разносит болезни. В местах, где проституция легальна, регулируется она с единственной целью: предотвратить распространение венерических заболеваний, дабы оградить мужчин от недуга; женщина — орудие, через которое зло настигает мужчину.

Камнем преткновения здесь является вопрос социального и экономического конструирования воли женщины: феминистки утверждают, что эта воля образована внешними условиями, тогда как защитники сексуальной эксплуатации женщин — как верующие, так и атеисты — настаивают на том, что желание проституировать себя исходит изнутри, что это личное утверждение женской сексуальной природы.

Вопрос свободной женской воли, всегда всплывающий в обсуждениях проституции (а теперь и порнографии), доминирует и на новой арене общественных дискуссий по вопросу того, как нам следует использовать женщин: в дебатах о суррогатном материнстве. Одинокий или женатый на бесплодной женщине мужчина хочет ребенка; он покупает яйцеклетку суррогатной матери — женщины, которая будет искусственно оплодотворена, — и арендует ее матку; она обязана выносить и родить ребенка, родителем которого, по условиям контракта, будет считаться он.

Экстракорпоральное оплодотворение (инвитро) — процедура, в ходе которой яйцеклетка хирургическим путем извлекается из женщины, оплодотворяется в чашке Петри, а затем подсаживается в матку — расширяет возможности суррогатного материнства. У матки нет иммунной реакции. Ученые уже достигли того уровня, когда можно изъять яйцеклетку у одной женщины, экстракорпорально оплодотворить ее, а получившийся эмбрион имплантировать в матку другой женщины, которая выносит его до конца срока.[1] Такая операция еще не производилась, но технологически она вполне доступна.

Новые репродуктивные технологии — внутриматочная инсеминация и экстракорпоральное оплодотворение — позволяют женщинам продавать свою матку на условиях, схожих с условиями продажи женских тел в публичных домах. Материнство превращается в новый вид проституции, только теперь это происходит при содействии ученых, желающих получить доступ к репродуктивным органам женщины ради экспериментов и власти. Врач производит оплодотворение, он же контролирует зачатие и развитие плода. Женщины получили возможность продавать свои репродуктивные функции точно так же, как проститутки продают свои тела, не рискуя получить звание «шлюхи», так как при этом они не занимаются сексом. Теперь клиенты покупают матку, а не вагину, репродукцию, а не секс.

Аргументация в пользу социальной и моральной приемлемости такого рода торговли ничем не отличается от риторики защитников публичных домов: может ли государство вмешиваться в осуществление свободной воли женщины (которая выражается в сдаче матки в аренду)? Если женщина желает сдать в аренду свою матку в рамках коммерческой сделки, какое право имеет государство запрещать ей это проявление женской сущности?

Государство создало социальную, экономическую и политическую ситуацию, в которой продажа определенных сексуальных и репродуктивных функций необходима для выживания женщин; при этом такая продажа расценивается как проявление личной воли женщины — и это единственное проявление ее воли, которое яростно защищают любители высокопарных рассуждений о женской свободе.

Государство отказывает женщинам в массе других вещей: в образовании, работе, равных правах перед лицом закона, сексуальном самоопределении в браке, в то время как возможность государственного вмешательства в продажу женских тел или репродуктивных органов вызывает у людей желание вступиться за свободную волю женщины, за ее права, ее индивидуальность, которые имеют право на существование только когда она продает тот товар, который ей положено продавать.

Однако это пресловутое свободное волеизъявление женщины как индивидуума — не более чем миф, поскольку осуществление личной воли — именно то, в чем отказано людям, которых определяют и используют как подчиненный класс. До тех пор, пока вопросы сексуальной и репродуктивной судьбы женщины формулируются и обсуждаются так, будто они решаются индивидуальным порядком, мы не сможем описать и изменить реальные условия, закрепляющие и сохраняющие сексуальную эксплуатацию женщин.

Женщины по определению обречены на заранее заданные статус, роль и функцию. Джозефина Батлер, общественная деятельница XIX века, выступившая с крестовым походом против проституции, указала на очевидные выводы, следующие из ее поляризованной по половому признаку природы:

Моим принципом всегда было оставлять в покое отдельных женщин, не преследовать их какими-либо внешними наказаниями, не изгонять откуда-либо, покуда они ведут себя прилично, но вести борьбу с организованной проституцией, когда третья сторона, движимая корыстными побуждениями, открывает дом, в котором женщин продают мужчинам.


Государства, где проституция вне закона, делают обратное: они преследуют проституток, оставляя без внимания институты и власть имущих, наживающихся на них. Эта политика — следствие веры в то, что, поскольку существование проституции обусловлено волей самих проституток, общество, наказывая их, наилучшим образом проявляет нетерпимость к этому институту. Именно это представление о личной ответственности (хотя речь на самом деле идет о классово-обусловленном поведении) увековечивает проституцию и защищает корыстные интересы и власть тех, кто продает женщин мужчинам. Феминистки, напротив, выступают против институтов и власть имущих, а не отдельных женщин, потому что феминистки признают, что проститутку создают материальные условия, независимые от ее воли.

В новой репродуктивной проституции, начальную стадию развития которой можно наблюдать в наши дни, посредником, ответственным за поставку женщин на рынок, станет ученый или врач — новый вид сутенеров, но старый враг для женщин, — а респектабельные научно-исследовательские институты и больницы будут превращены в новые рынки торговли женскими телами: места, где можно снять матку в аренду за денежное вознаграждение.

До появления репродуктивных технологий фермерская модель разительно отличалась от модели публичного дома. Даже если женщина в ее системе координат была не человеком, а землей, или не совсем человеком, а коровой, фермерская модель была окружена флером символических мотивов старомодного аграрного романтизма: вспахивать землю означало любить ее, кормить корову значило заботиться о ней. Женщина в этой модели была частной собственностью, поместьем, а не общественной трассой, ее возделывал один фермер. Земля производила ценный продукт, а потому высоко ценилась и вполне в духе поэтики самой модели была прекрасной, особенной, щедрой; мужчина мог любить ее. Коровой дорожили за то, что она приносила телят и молоко, а иногда и призы на выставке. Однако в реальности, конечно, идиллией здесь и не пахнет. По некоторым данным, около четверти всех избиений приходится на беременных; к тому же беременность убивает женщин и без посредства мужского кулака. И все же эта модель подразумевала существование каких-то отношений между фермером и его собственностью; и в том, чтобы быть землей, природой — даже коровой, — больше достоинства, чем в том чтобы быть п...дой без какой бы то ни было облагораживающей мифологии.

Материнство, продолжая жизнь мужчины, предоставляло женщине какую-то защиту: то, как он обращался с нею, отражалось на нем самом. Она принадлежала ему, ее состояние было делом его репутации, а потому он был заинтересован в ее социальном и психологическом благополучии, а не только в экономическом достатке. За те годы, что мужчина «возделывает» женщину, между ними складываются и развиваются — по крайней мере, с ее точки зрения, — личные отношения; отношения, ограниченные его представлениями о ее поле и ей подобных; натянутые отношения, ведь она никогда не могла подняться до уровня человека, поскольку это значило бы перестать быть женщиной. Но это было для нее единственным шансом, что ее узнают как отдельную личность, что к ней проникнутся какой-то нежностью или сочувствием — предназначенными лично ей, этой конкретной женщине.

Впрочем, устаревшее значение глагольной формы слова husband (муж) имеет значение «вспахивать землю для сельскохозяйственных нужд» — оно не предполагает особой нежности или сочувствия. И все же едва ли стоит удивляться тому, сколь ревниво женщины цепляются за обобщенные аллегории, уподобляющие их почве, природе, земле, окружающий среде. Ведь даже если эти культурно сложившиеся ассоциации изображают ее как не совсем человека и увековечивают суровые и жестокие традиции эксплуатации, в них, по крайней мере, есть некое величие и достоинство.

Эта семантическая связка вызывает глубокий отклик и в мужчинах, хотя в их случае он начисто лишен сентиментальной окраски: в конце концов, именно они были «пахарями». Сексуально-культурные коннотации, связывающие женщину с землей, властно звучат в них, когда они забрасывают «ее» бомбами, истощают «ее» ресурсы, иссушают «ее», выжигают «ее», оголяют «ее», уничтожают «ее» растительность, загрязняют «ее», грабят «ее», насилуют «ее», разоряют «ее», манипулируют «ею», доминируют над «ней», захватывают, подчиняют или уничтожают «ее».

Значение фермерской модели трудно переоценить. На протяжении тысячелетий она была главной парадигмой потребления женщин как матерей, производящих потомство; образно говоря, мужчины обращались с землею как с женщиной, огромной плодовитой самкой, которую они — не тем, так другим путем — однажды затрахают до смерти. Есть пределы тому, сколько земля может вынести и сколько произвести — так нещадно эксплуатируемая, так мало уважаемая.

Как фермерская модель, так и модель публичного дома определяют использование женщин как женщин: это парадигмы массового потребления целого класса людей; ни одна из них не оставляет места для человечности женщин.

Модель публичного дома показала себя особенно эффективной: женщин в ней используют до тех пор, пока не выжмут из них все до последней капли. Мужчины получают секс с изящной экономией средств: действенная система принуждения; голод, нищета, наркотики; низкая вероятность побега. Женщину нетрудно свести к тому, что она продает. Живущие под игом модели публичного дома не организовывают политические движения и не устраивают массовых бунтов — слишком тяжелы их оковы. Общество просто-напросто приносит в жертву этой модели определенную часть женского класса; каковы бы ни были его законы, оно принимает как должное это направление значительной части женского пола на нужды сексуального обслуживания мужчин. Оказавшись во власти модели публичного дома, женщины помещаются под жесткий контроль и ставятся на конвейер; мужчины получают от них все, что ни захотят; их тела перемещают туда, где есть потребность в подобных услугах. Устанавливается абсолютное тождество между тем, кто они такие и что они делают, между их телами и их функцией, между их полом и их работой. Здесь ничто не остается неиспользованным: проституированная женщина служит своей цели без остатка.

Фермерская модель всегда была относительно неэффективной, слишком многое в ней не поддается контролю. Не так просто эксплуатировать с той же беспощадностью женщину, которая живет в одном доме с мужчиной на постоянной основе. Не так просто эксплуатировать с той же беспощадностью женщину, которая может и будет рожать детей. Эта модель дает женщине больше пространства для маневра, оставляет возможность отказывать мужчине или обходить его сексуальные и репродуктивные притязания. Модель публичного дома требует, чтобы подчиненные ей женщины были женщинами, и только; не имеет ни малейшего значения, кто они такие, откуда, что думают; они очень быстро изнашиваются от этого однообразного потребления, от этого сведения их к общему знаменателю. Единственное действительно необходимое условие в ней — наличие п…ды.

Фермерская модель требует постоянного принуждения (открытого или неявного, обычно выверенной комбинации того и другого), поощрений, вознаграждений; да и просто массы везения в отношении фертильности и репродуктивной мощи. В тех случаях, когда мужчина, как это обычно бывает, хочет сына, ее ненадежность проявляется с особенной очевидностью: сколько бы детей женщина ни родила, никогда нельзя быть уверенным, что следующий будет мальчиком. К тому же, при всем многообразии принуждения, задействованного в фермерской модели, подвластные ей женщины объединялись политически, ухитрялись улучить минутку между производством на свет детей и домашними хлопотами — то там, то сям, то в один, то в другой момент в истории — чтобы поднять мятеж. Самый факт существования женских движений, и в первую очередь движений феминистских — убедительное свидетельство ее несовершенства. Успех в фермерской модели тоже носит непредсказуемый характер: слишком много факторов помимо эффективности е…ли могут помешать сбору урожая, да и качество продукта в ней тоже не гарантировано.

А потому мужчины, отдавая себе отчет в рисках фермерской модели и не желая полагаться на волю случая, попросту навязали ее всем женщинам, не занятым в проституции: они ввели социальные и экономические наказания для женщин, пытавшихся ее избежать — в первую очередь, для старых дев и лесбиянок. Чтобы предвидеть и нейтрализовать возможность провалов, потерь, неудач, сильнейшую зависимость от случайных обстоятельств, вся власть мужчин как класса была направлена на то, чтобы принуждать всех непроституированных женщин производить потомство под законодательно установленным господством мужа — для мужчин это было самым надежным способом контролировать воспроизводство, присваивать матки для получения детей, подчинить женщин своей репродуктивной воле. Такое использование женщин в этой репродуктивной тирании было возведено в ранг исполнения женского предназначения: надлежащего употребления женщин, наилучшей реализации их человеческого потенциала, поскольку они, в конце концов, женщины.

Репродуктивные технологии теперь изменяют условия, на которых мужчины контролируют воспроизводство. На смену социальному контролю над деторождением, несовершенному и примитивному, приходит контроль медицинский, гораздо более точный, эффективность которого близка к эффективности модели публичного дома. Процесс этой реорганизации — перевод воспроизводства на рельсы модели публичного дома — пока еще в самом начале.

В задачи этой книги не входит исследование или описание всех видов технологического вмешательства в процесс зачатия, вынашивания и родов; достаточно упомянуть, что воспроизводство станет новым видом рыночных услуг, каким уже является секс. Искусственное осеменение, экстракорпоральное оплодотворение, возможность выбора пола будущего ребенка, генетическая инженерия, мониторинг плода, искусственная матка, позволяющая поддерживать жизнедеятельность плода вне тела матери, эмбриональная хирургия, трансплантация эмбриона и, со временем, клонирование (по предсказаниям некоторых экспертов, клонирование человека будет успешно осуществлено в течение ближайших двадцати пяти лет; верны их расчеты или нет, но это непременно будет сделано) — все эти формы репродуктивного вмешательства превращают матку в вотчину докторов, не женщины. Все они делают матку отчуждаемой от женщины в целом — точно так же, как в настоящий момент отчуждаемо влагалище; некоторые делают матку полностью внешней или подготавливают для того почву; и все они передают контроль за производством мужчинам в немыслимых доселе масштабах.

Проблема здесь заключается не в самих инновациях — хороши ли они или плохи по своей сути, — а в том, какое применение им найдется в системе, где женщины уже превращены в сексуальный и репродуктивный товар, в системе, где их жизни ничего не стоят, если только не служат конкретным сексуальным или репродуктивным целям. К примеру, кесарево сечение до сих пор производилось только в классических случаях экстренных ситуаций; сейчас же медики делают его просто потому, что оно позволяет им господствовать над процессом родов, потому что оно включает в себя необходимость резать женское тело — излюбленное мужское удовольствие — с тем, чтобы в угоду социальному удобству докторов обходить естественный процесс родов. Кесарево сечение стало сегодня выражением повального мужского презрения к женщинам. То же самое произойдет и с репродуктивными технологиями и другими медицински сложными технологиями вмешательства в процесс человеческого воспроизводства. Идеология мужского контроля над размножением останется той же; ненависть к женщинам тоже никуда не денется; изменятся лишь средства выражения того и другого. Эти средства отдадут зачатие, вынашивание и роды на откуп мужчинам — со временем весь процесс сотворения жизни окажется в их руках. У мужчин наконец появится возможность создавать женщин, служащих чисто сексуальным или чисто репродуктивным целям, женщин, которых они смогут контролировать с садистской скрупулезностью.

И грядет новый холокост, на сегодняшний день немыслимый, как немыслимой была нацистская бойня до того, как произошла: жестокость, на которую, как всем нам хочется верить, человечество не способно. Благодаря уже существующим или скоро станущим доступными репродуктивным технологиям в сочетании с расистскими программами насильственной стерилизации мужчины, наконец, получат возможность вывести и контролировать такой тип женщин, который бы полностью устраивал их, женщин, о которых они мечтали с незапамятных времен. Перефразируя слова героини фильма Эрнста Любича «Ниночка», сказанные в защиту сталинских чисток, пускай женщин будет меньше, зато они станут лучше.

Будут созданы классы служанок, сексуальных проституток, репродуктивных проституток. Есть ли у нас основания полагать, что этот прогноз не отражает всеобщего презрения к женщинам, с которым мы продолжаем мириться без особого протеста? Посмотрите, как мы обошлись — продолжаем обходиться — с женщинами: пожилыми, запертыми в домах инвалидов, накачиваемыми медикаментами, проституированными, живущими на пособие, и с этими бастионами женского престижа — женами и матерями, изнасилования которых закон защищает, избиения которых общество поощряет, матки которых государство хочет заполучить в свою собственность.

Примечания:
[1] По словам Джины Корэа, специалистки в области репродуктивных технологий и их влияния на женщин, «мужчины надеются, что им дадут оплодотворить яйцеклетку внутри тела женщины (инвиво), после чего той сделают аборт, а полученный эмбрион пересадят другой женщине. Такая операция еще не проводилась». Письма авторке, 12 февраля 1982 г. Неприкрытый садизм этого поражает воображение.
Tags: Женщины правого крыла
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments